?

Log in

No account? Create an account
Задумчивые Тэмы

Ворон, часть 2



Когда спустя неделю они сидели у ночного костра, совесть Ворона почти улеглась. Его собственный наставник никогда не делился с ним мыслями о том, что он думал по поводу побега ученика из родительского гнезда. А когда мальчишка попросил его об ученичестве, он просто принял его просьбу. Лишь спросил, твёрдо глядя в глаза: «Ты понимаешь, что у тебя теперь не будет другой дороги?» Ворон ответил утвердительно, хотя, если быть честным, он не особенно задумывался о тех бедах и трудностях, которые ждали его впереди. Странные песни, услышанные им в тот вечер у родительского очага, жили теперь в его сердце, и он ни за что бы не согласился их забыть. А сейчас? Сейчас всё осталось по-прежнему, разве что теперь он знал о своём пути много больше. И на вопрос, жалеет ли он о сделанном выборе, он всё также твёрдо мог ответить: «Нет».
Глядя, как Ильвен по-хозяйски хлопочет у костра, он в очередной раз подумал, что лучше бы ей, всё таки вернуться. Не женское это дело - бродить по дорогам и играть с опасностью. А на звёзды можно и в ближнем лесу смотреть. Зато потом возвращаться к тёплому очагу, где ждут родные и любимые. С другой стороны, у девы, как видно, было много упрямства. Даже слишком. Таких бессмысленно удерживать или уговаривать...С другой стороны, как бы не было поздно. Пока Ворон воевал со своей совестью, он решил, что, может быть, с наступлением холодов Ильвен сама захочет вернуться. И всё как бы уладится само собой. На что вечный здравый смысл влезал со своим: «К этому времени в деревне она никому будет не нужна: никто не возьмёт в жёны девку «с придурью». Да и родители позора не оберутся»…Мир людей жил по простым, но строгим законам. Там нет места тому романтическому бреду, который сейчас происходил между Вороном и его внезапно возникшей ученицей. Да и ученицей ли? Ворон как-то сразу стал ласково называть Ильвен «сестрёнкой», и ей вполне нравилось. Казалось, что после этого она как-то разом забыла о том, что за спиной у неё осталась совсем другая семья. Когда менестрель ещё раз попробовал сказать ей, что мать наверняка очень горюет о пропавшей дочери, дева вдруг посмотрела на него стальным взглядом и резко сказала: «Всё, больше никогда не напоминай мне об этом. Это только моё дело, и я не хочу об этом говорить». И вот теперь Ильвен приспосабливала навыки ведения хозяйства к полевым условиям. Получалось у неё довольно ловко.
- А ты знаешь, что из-за тебя ко всем моим грехам добавится ещё и похищение детей? – полушутливо спросил Ворон.
- И кто это тут дети? – в тон ему спросила дева, опираясь на палку, которой недавно шевелила дрова в костре.
- Зеркальце достать?
- Нет смысла: такие злодеи, как ты, в зеркалах не отражаются!
Когда менестрель отсмеялся, он увидел, что Ильвен смотрит на него совсем («вполне», возможно, лучше?) серьёзно.
- Ты зря думаешь, что я маленькая. Между тем мне уже 15 вёсен!
- О, это очень – очень много!
- Думай как хочешь. Но через год ко мне начали бы уже свататься, а там, глядишь, и свадьбу бы сыграли. А после и до колыбели с младенцем недалече. Сверстницы мои только и болтают о том, кому какие парни нравятся…Это уже не куклы и не игрушки.
- А что же ты? Тебе что же, никто из парней не приглянулся?
- Приглянулся. Ты!
Ворон едва не свалился с бревна, на котором сидел. А Ильвен всё также стояла перед ним, боевито опираясь на палку. Очевидно сполна насладившись идиотским выражением, которое застыла у менестреля на лице, она принялась пояснять:
- Ты не думай ничего такого. Ты мне и вправду понравился. Только…как тебе это объяснить….Мне всегда хотелось, чтобы у меня был старший брат. Чтобы он был самый сильный и красивый. Ему бы ничего не стоило взять меня на руки или чижей в роще для меня наловить….
- Ну…э….я хочу тебе сразу признаться, что чижей я ловить не умею…- к Ворону постепенно возвращался утраченный дар речи.
- Да неважно это! Зачем мне теперь чижи…Разве что для навара в супе… - но как видно представив себе бедных птах в котелке, Ильвен поёжилась и стала совсем серьёзной. – Мне бы очень хотелось, чтобы ты научил меня петь и складывать песни….
- Ох и напугала же ты меня, сестрёнка…
- Напугала? Ты что, вдруг решил, что я за тобой из-за глупостей увязалась?!
- Каких глупостей? – Ворон не без умысла решил попробовать смутить деву. И это вполне удалось. Ильвен порозовела лицом, опустила глаза и усердно принялась помешивать закипающую в котелке воду. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает хворост в костре и комары звенят где-то совсем рядом, не умея пробраться сквозь дымовую завесу. Наконец Ворон не выдержал: «Не обижайся на меня, сестрёнка. Пожалуйста. Я не хотел шутить над тобой…ну, может быть, самую малость. Я понимаю, что ты хотела сказать. Давай больше не будем об этом. Просто будем знать, что мы брат и сестра. И я, честное слово, никому не дам тебя в обиду. И разу уж я не умею ловить чижей, то обязательно научу тебя песням. Кстати, а ты умеешь ли ты читать?» Ильвен наконец оторвала взгляд от кипящего котелка и тихо ответила: «Нет». И тут же торопливо добавила: «Но я умею помнить! У меня очень хорошая память!». Ворон улыбнулся:
-Для еретика это- очень ценное качество!
- А что я теперь тоже «еретик»? – дева как будто даже испугалась, что произнесла это слово.
- Нет. Ты совсем не. Но если вдруг тебе когда-нибудь захочется, то хорошая память тебе пригодится.
- Ты опять взялся шутить надо мной? – Ильвен, похоже, была готова обидеться за всё сразу.
- Нет, я совершенно серьёзно. Кстати, хочешь, я научу тебя читать?
- Конечно, хочу! – радостно отозвалась дева, но тут же смутилась: « Только….мой отец говорит, что для бабы научится читать- хуже, чем потерять невинность до свадьбы…»
Ворон приложил все усилия, чтобы не улыбнуться. И у него даже получилось.
- Так. Во-первых. Раз уж ты моя младшая сестра, то теперь ты будешь слушаться меня. Запомни: ты никакая не баба- ты юная, красивая дева. Во-вторых. Полезные знания ещё никому не мешали. Завтра, если не передумаешь, можем начать изучать руны.
В ответ на эти слова Ильвен одарила его счастливым взглядом на всё согласного человека.

На следующий день они пришли на берег маленькой лесной речки. Солнце едва миновало полдень, и хотелось в воду. Пока Ильвен шумно плескалась в прибрежном тростнике, Ворон срезал два длинных ивовых прута. И тут же с тоской вспомнил пыльную отцовскую библиотеку, где приглашённый книжник учил его грамоте. Тогда ивовые прутья использовались совсем по другому назначению… «Эх, - подумалось менестрелю, - если бы вот кто-нибудь чертил руны и слова на песке…» «Ага, - тут же возник здравый смысл, – тогда бы ты вырос нормальным, добропорядочным парнем. А не воевал бы со всем миром ради собственной забавы…»
У Ильвен действительно оказалась очень цепкая память. Она старательно чертила непослушные письмена прутиком на песке. У Ворона линии были чёткие и уверенные, а у неё пока выходило не очень ровно, и она злилась. А когда ей надоело, она просто сломала прутик и швырнула обломки в воду. Менестрель в ответ посмотрел на солнце, упрямо клонившееся к горизонту, и сказал: «Ну что же, значит, первый урок можно закончить. Пойдём. А если хочешь, я тебе по дороге про стихи расскажу….»
Если бы кто-нибудь ещё месяц назад сказал Ворону, что он увлечённо будет учить девочку-подростка, он бы просто не поверил. Несколько лет одиночества и откровенной войны с миром превратили его в замкнутого и неприветливого человека, который открывал душу только тогда, когда пел свои беспокойные песни. Ильвен вдруг заставила его вспомнить, что мир не состоит из одних лишь косых взглядов и брошенных вслед камней. Она привычно и споро договаривалась с селянами о том, чтобы купить еды, а если в кармане было пусто, то тут же умудрялась предложить помощь по хозяйству за крынку молока и кусок хлеба. Ей почти не отказывали. А тем, кто косился на её одетого в чёрное спутника, она радостно говорила: «Это мой брат», и почему-то этого оказывалось достаточно. Впрочем, они редко задерживались в деревнях: на земле царило жаркое лето, и гораздо свободнее было ночевать в лесу, у костра. Здесь можно было говорить о чём угодно, не оглядываясь и не опасаясь. Иногда, уступая уговорам Ильвен, Ворон рассказывал ей про Восточные земли и даже про того, «чьё имя не называют». Ей всё это казалось грустной сказкой, которая временами становилась страшной. И от этого душа начинала болеть, а на губах почему-то чувствовался вкус полыни. Правда, когда Ильвен таинственно рассказала об этой странной горечи, менестрель лишь улыбнулся: «Да ты вокруг оглянись – вот же она растёт во множестве…Оттого и вкус её на губах». Но дева на этот раз ему не поверила, о чём, впрочем, решила промолчать. А однажды после одного из разговоров она вдруг спросила:
- А скажи, в Восточных землях ты тоже еретик?
- Нет.
- Значит, там тебе не угрожает опасность?
-Нет.
- А…тогда скажи, почему же ты не живёшь там всегда? Ведь они большие, Восточные земли. Там бы тебе тоже хватило места бродить. Зато там бы тебя любили и уважали. И тогда совсем бы ничего не угрожало твоей жизни. Неужели ты хочешь умереть?
- Нет, не хочу. Но тут не всё так просто… Я попробую тебе объяснить. Понимаешь, менестрель-он же не просто певец. Он хранит Память, чтобы она жила через века. Он поёт о том, о чём нельзя молчать.
- Хм…но разве здесь некому её рассказывать? По этой земле тоже ходят певцы и сказители. Правда…те, которых я видела, не похожи на тебя…И песни у них другие…Когда они поют о древних сражениях и давних героях, тоже очень тревожно всё, и иногда даже плакать хочется…От твоих песен так тоже бывает, но это совсем другие чувства…хоть и похожи…
- Может быть, это потому, что война одинакова для обеих сторон: это всегда битва, противостояние. А ещё это раны и гибель. Сегодня ты убьёшь врага и останешься жив, а завтра у тебя на руках погибнет твой друг…Это одинаково страшно….А ещё знаешь, что важно? Что будет написано в летописях. У победителей и побеждённых они получаются разными. И об этом должно помнить, затем я и храню память тех, чьи знамёна были повержены…И рассказываю об этом людям. В землях Востока эта память живёт и без меня. Нужно, чтобы и здесь её знали…
- Тебя за это хотят убить?
- Да.
После этого короткого «да» Ильвен долго и сосредоточенно смотрела в огонь и растерянно теребила подол платья. Ворон был уверен, что она ещё о чём-то хочет спросить, но она промолчала.

Лютня у Ворона была из прекрасного тёмного дерева. Струны пели красиво и низко. Они умели разговаривать и плакать, кричать и смеяться, а иногда тихо шептать. Ильвен никак не могла наглядеться, как привычные к музыке пальцы менестреля сплетали вместе голос металла и дерева, превращая их в волшебство. Ей очень хотелось научиться играть хотя бы что-нибудь на этом инструменте, но первое время она боялась даже просто прикоснуться к нему: ей казалось, её неумелые руки спугнут живущую в нём душу. Ворона порой очень забавляли эти суеверия, но первое время он словно бы и не собирался с ними бороться. Наоборот, он рассказал, что, когда лютня рождается на свет, мастер вкладывает в неё кусочек своей души, чтобы потом жить в музыке вечно. А если менестрель не умеет подчинить инструмент себе, душа мастера спорит с его душой и рождается фальшь, от которой нет спасения. Тут же добавил, что бывало и так, что дух лютни одерживал верх над музыкантом… А ещё рассказал, что его лютню сделал великий мастер из Восточных земель, и что мастер этот слеп уже много лет. Но лютни по-прежнему делает, и говорят, те, что он сделал, будучи незрячим, удивительны и неповторимы в голосе.
- Цены такому инструменту нет, - добавил Ворон, – кстати, я до сих пор не знаю, чем расплатился мой наставник за эту лютню. Мы приходили дважды: первый раз мой учитель показал меня мастеру и сказал, что нужно сделать для меня хороший инструмент. Тот подержал меня за руку, спросил, как меня зовут, и согласился. А потом мы пришли к нему ещё раз, когда лютня была готова. Мастер не стал просить меня пробовать сыграть на ней. Честно говоря, они долго разговаривали с моим наставником, выставив меня гулять. Но я боялся отойти от дома и на шаг – сидел на крыльце и ждал. Мне тогда показалось, лет сто прошло, прежде чем мой учитель вышел и протянул мне завёрнутую в шкурки лютню…
- А в ней живёт душа слепого мастера? А вы с ней мирно живёте? А как ты уговорил лютню послушаться тебя?
Ворон в ответ лишь загадочно улыбнулся и решил промолчать о том, как они с лютней договаривались. Первый год у них всё было непросто: тёмная красавица капризничала под его руками, ползла строем, безжалостно стирала струнным железом пальцы. Парень не сдавался, но и лютня оказалась упряма. И вот однажды, в тревожное осеннее полнолуние, Ворон решил, что без магического обряда не обойтись. Он осторожно порезал острым ножом подушечки пальцев на левой руке и, собравшись с силами, прижал непослушные струны. А потом он играл, глядя в лицо холодной луне, и на грифе оставалась его кровь. И когда он закончил эту безумную песню, он понял, что лютня признала его за хозяина. Наставник, узнав об этом, обругал ученика варваром, а потом долго, тихо и методично отчитывал за глупость. Ворон страдал от нытья в разрезанных пальцах, от укоров учителя, но про себя думал, что он поступил единственно правильным способом. Впрочем, он решил, что об этой истории он Ильвен рассказывать не станет…
А некоторое время спустя он всё-таки уговорил её взять инструмент в руки и начал учить играть. Перед этим он со всей возможной серьёзностью попробовал объяснить Ильвен, что это просто ремесло. Без всякого волшебства и лишних суеверий. Дева кивала, говорила, что понимает и будет просто работать, но её выдавали дрожащие пальцы…В конце концов Ворон плюнул на доводы здравого смысла и предоставил ученице самой разбираться в своих отношениях с лютней.
Так, за разговорами и обучением, проходило лето. И когда дни стали короче, а ночи – холоднее, Ворон всерьёз задумался, как быть дальше. Было ясно, что домой Ильвен не вернётся. Слишком много теперь отделяло её от той жизни, которую она бросила, покинув родительский кров. Тосковала ли она по матери, менестрель не знал: она ни словом об этом не обмолвилась с того дня, когда эта тема оказалась под запретом. Иногда Ворону казалось, что он, сам того не замечая, напоил юную деву странным отворотным зельем. И она забыла себя прежнюю…

Comments