?

Log in

No account? Create an account
сова рулит!

Сказка, всё ещё.


  Никль был высок и темноволос. И действительно неуловимо похож на кота. Кошачья суть дремала в глазах и в движениях. Если судить по первому впечатлению он был типичным Одарённым: человек неопределённого возраста с необычной внешностью. И чужим взглядом… Однако его причастность к обладающим Силой ещё предстояло определить. Я из-за своей неопытности и не любопытности не мог этого сделать. Впрочем, это меня и не интересовало…
Я привык к чужому страху. Почти каждый из тех, кто оказывается здесь, даже как свидетель, боится. Большинство Одарённых умеют прятать свой страх. Это ещё одна черта, отличающая их от обычных людей. Люди, как правило, боятся в открытую.
Я посмотрел на Никля и подумал, что он больше похож на человека. Брат Мара тоже некоторое время молчал и просто смотрел на него. Наконец, нарушив мучительную тишину, он спросил:
-Имя
-Никль Каэнно - голос был тихий и хрипловатый, слова нечёткие.
-Занятие?
-Перебиваюсь случайным заработком…
-Знаешь ли ты Горбатую Грит?
-Да, это моя мать. Она покинула этот свет.
-Это правда, что она превратила тебя в кота?
-Так утверждает легенда.
-Ты сказочник?
Никль замолчал, удивлённый вопросом. Брат Мара ждал.
-Нет.
-Кто ты?
-Человек. Теперь человек…. – было видно, что Никль начинает нервничать…
-Обладаешь ли ты Даром?
-Не знаю.
-Ты знаешь, что здесь врать нельзя?
-Да.
- Ты Одарённый?
-Нет.
-Почему? Твоя мать была Одарённой. Ты тоже можешь быть не обычным человеком.
-Я человек. Обычный.
-Нет. Ты говоришь не правду. В тебе ощущается Сила.
Повисло молчание. Я обратил внимание, что у Никля оказалась очень невыразительная мимика. Лицо его было почти неподвижным. Нельзя было понять, что именно выдавало его сильные переживания, но они почему-то отчётливо ощущались. Я поймал себя на неприятной мысли, что моё равнодушие снова сменилось любопытством. Мне стало не по себе. Брат Мара нарушил тишину, отвлекая меня от беспокойства:
-Хорошо. Допустим, ты говоришь правду. Это не твоя Сила. Тогда чья она?
-Может быть моей ушедшей матери?
-Может быть. А может быть нет. Может быть, рядом с тобой есть кто-то ещё из наделённых Даром?
-Не знаю.
-Не ври!
-У тебя есть жена?
-Нет!
-Не ври!
-У меня нет жены!
Брат Мара долго и выжидающе смотрел на подследственного. Никль отвёл взгляд, и молчал. Я почувствовал, как внутри меня натянулась неприятная тонкая струна, и уткнулся взглядом в протокол. Жёлтые листы, ровные буквы, чужие судьбы чужих людей. От этой мелкой вязи зависят жизнь и смерть, счастье и беда. Смотрю между строк, борюсь с ненужным беспокойством.
Тем временем, брат Мара кивнул каким-то своим мыслям и обратился ко мне:
«Здесь я тоже налагаю арест. Запиши, как положено». И, обращаясь уже к охране, он велел увести Никля.

  Уйдя со службы, я снова ощутил непреодолимое желание напиться и забыть. На этот раз мне стало по настоящему страшно. Со мной что-то происходило, и как с этим быть, честно говоря, я не знал. В этом городе у меня не было ни одного друга. В первый момент я даже подумал, не пойти ли мне прямо к брату Маре и не рассказать ли ему всё. Я даже почти собрался, но в последний момент я понял, что мне не хватает духу. Моей силы воли достало только на то, чтобы не пойти в кабак. До полуночи я бродил по каменным коридорам города, глядя, то себе под ноги, то в ненастное небо уходящего дня. Мне было не по себе. В конце концов, мне всё-таки удалось взять себя в руки, и я вернулся домой почти успокоенный.
  Однако ночь выдалась очень тёмной и тревожной. Я метался в полубреду, пытаясь крепко уснуть, но мне никак не удавалось. Когда же беспокойный сон приходил ко мне, я видел Асту, печально и тихо сидящую в углу камеры. Её лицо скрывали длинные медные пряди, но я почему-то точно знал, что она плачет. Потом мне снилось, что быть сильным и Одарённым плохо. Тяжело и опасно. Эта мысль мучила меня, я просыпался и снова видел только тёмную и беспокойную ночь. К рассвету пришла гроза, и я наконец-то уснул. На службу я снова явился больным.
  К моему удивлению мой начальник посмотрел на меня с пониманием и даже с некоторым сочувствием. И от этого мне стало спокойнее… Монотонная и привычная работа сделала своё дело – я забыл про Аргенту. Забыл ровно до того момента, когда она снова вошла в комнату. Лицо, хоть и бледное, было спокойным, и только пальцы по-прежнему теребили нитки яркого пояса. Я уткнулся носом в пока ещё чистый лист протокола. Брат Мара указал ей на стоящий у стола табурет. Она села и прикрыла глаза. Впрочем, почти сразу за дверью снова раздались шаги, и в сопровождении стражников вошёл Никль. Аста вздрогнула, и чуть было не бросилась навстречу, но очень быстро опомнилась и осталась сидеть. Правда теперь она почти неотрывно смотрела на Никля. Тот, увидев её, опустил глаза и преувеличенно равнодушно отвернулся. Однако было понятно, что он узнал её. Брат Мара удовлетворённо кивнул своим мыслям (он часто так делал), и задал вопрос:
-Никль Каэнно, ты знаешь эту женщину?
Тот как видно очень хотел ответить нет, но то, как смотрела на него Аста, не позволило ему это сделать. Он тяжело вздохнул и сказал:
-Да.
-Кто она вам?
-Это – воспитанница моей матери. Моя названная сестра…
Я торопливо записывал, время от времени краем глаза подглядывая за подследственными. Никль старательно изображал спокойствие, но губы дрожали…
Аста смотрела на него неподвижным взглядом. Её маленькие руки перестали теребить пояс и сжались в кулаки. Даже в полумраке я заметил, что костяшки пальцев побелели.
-Аста Аргента, кто тебе этот человек?
Дева опустила глаза и тихо произнесла:
-Это Никль, сын моей наставницы. Мой названный брат…

  Брат Мара снова удовлетворённо кивнул. Помолчав немного, он сказал:
-Вчера ты сказала, что этот человек взял тебя в жёны. Ты сказала неправду?
-Я сказала не совсем то… Я говорила, что люблю его и что мы были близки. Наш союз не был освящен…
-Это неважно. Никль Каэнно, это правда, что эта женщина вылечила вас от немоты?
-Нет. То есть, я не знаю. Это могло произойти само собой… Заклятие ведь накладывала моя мать…
-Аста Аргента, ты подтверждаешь, что использовала колдовскую Силу, чтобы исцелить своего любовника?
-Да.
-Никль Каэно, ты подтверждаешь, что ведьма Аргента исцелила тебя?
-Я не знаю. Может быть.
-Отвечай правду. Ты помогал ей в этом? Что ты знаешь о Силе?
-Я знаю, что она есть. Только меня это не касается – я обычный человек! Я никогда никому не помогал в колдовстве!
-А твоя мать? Использовала ли она тебя для своего колдовства?
-Нет.
-Подумай хорошо. Если ты скажешь правду, то ей это уже не повредит. А тебе только поможет. Если ты просто человек, ни в чём не замешанный и обманутый, мы поможем тебе вернуться на потерянную дорогу.
Никль задумался. Брат Мара пристально смотрел на него и молчал. Мне показалось, что он уже знал ответ. Я снова уткнулся в протокол. Аста Аргента сидела неподвижно, только теперь взгляд её был рассеянным и бессмысленным. Казалось, что она смотрит глубоко внутрь себя и тщетно пытается найти там что-то важное.
Никль медленно и тихо заговорил:
- Я ненавижу Силу. Всю мою жизнь меня окружали Одарённые люди, и я постоянно оказывался жертвой их волшебства. Я ненавидел мою мать, из-за которой я таскал на себе ненавистную кошачью шкуру. Я никогда не любил мою названную сестру. Я относился к ней так, как относятся к чему-то неизбежному. К тому, что нельзя изменить. Мне было удобно жить с ней, потому что кто-то должен следить за домом и согревать постель. Да, я был близок с ней, и первое время я даже отличал её от других своих женщин. А потом я тоже привык. Я знал, что она, как и моя мать наделена Даром. Я ощущал исходящую от неё Силу, и иногда мне становилось страшно. Я чувствовал себя беззащитным перед этой Силой. Она отзывалась во мне воспоминаниями о моей прежней жизни. О моей матери, которая сделала меня несчастным. Меня мучил страх. Постепенно я понял, что единственным моим спасением будет равнодушие и неверие. Правда, очень трудно не верить в Силу, когда каждый день видишь её вокруг. Я не знаю, виновата ли Аста в том, что я начал говорить… Иногда мне было её жаль – я знал, что она любит меня. Я видел, как она смотрела на меня. И тогда мне становилось ещё страшнее – любовь делает ведьму много сильнее. Может быть, и вправду она исцелила меня. Но даже это не в силах перевесить все те страдания, которые мне пришлось пережить из-за чужой Силы. Я ненавижу Одарённых! Они отняли у меня жизнь!
  Я поднял глаза от протокола и посмотрел на Никля – мне почему-то казалось, что у него по лицу должны течь слёзы. Но я ошибся. Брат Мара тоже смотрел на него, и когда стало ясно, что больше слов не будет, произнёс:
-Следственной комиссии всё понятно. Спасибо. Последний вопрос: готов ли ты с учётом всего вышесказанного выступить на суде как свидетель обвинения?
-Да, готов – слово прозвучало неожиданно громко и чётко. Почти одновременно с этим Аста тихо сползла на пол.
Сначала я подумал, что она потеряла сознание, но я ошибся. Она лежала на полу, запрокинув голову, и я хорошо видел её широко раскрытые глаза, чёрные от расширенных зрачков. Она почти не дышала – словно бы глотала воздух маленькими глотками, грудь едва заметно вздрагивала. Кто-то из братьев-охранников плеснул ей в лицо холодной водой, но это ни к чему не привело. Она по-прежнему не шевелилась и едва дышала. Началась суматоха, послали за лекарем. Никль смотрел на Аргенту, но лицо его, как и прежде, было невыразительным.
  Брат Гартен – лекарь пришёл почти сразу. Это был высокий грузный человек с добрым лицом. Он с одинаковой заботой пользовал и братьев и подследственных, и был хорошим врачом. Наверное, поэтому люди очень редко умирали у него на руках. За это, а так же за удивительное спокойствие и доброту Идущие по следу его очень ценили. Его единоутробный брат служил в Братстве палачом.
Наклонившись над неподвижной девой, лекарь несколько раз легонько похлопал её по щекам, впрочем, это тоже ни к чему не привело.
Брат лекарь подержал Асту за руку, удовлетворённо хмыкнул и взвалил деву на плечо. Мельком глянув на брата Мару он произнёс:
- Я всё поправлю, скоро, - и скрылся в коридоре.
Девушка безвольно лежала на его широком плече.
  Я плохо помню, что было потом. Механически я доделал все необходимые рабочие формальности и ушёл к себе совершенно больным.
Войдя в комнату, я зажёг свечу и упал на кровать. Меня не покидала мысль, что я схожу с ума. Рассудок, который был верен мне всегда, неожиданно оставил меня. И на смену здравому смыслу пришло безумие. Тупая, навязчивая боль в груди не давала мне покоя. Я не мог найти себе места, мне было трудно дышать. В конце концов, я не выдержал и расплакался. Как обиженный ребёнок, я плакал долго и безутешно. Не понимая о чём. Из-за этого я не сразу услышал, что в дверь стучат…. От ужаса быть застигнутым в слезах, я спешно погасил свечу и хрипло спросил: «Кто там?».
  Гость оказался столь неожиданным и нежданным, что я открыл дверь. На пороге стоял брат-лекарь. Увидев его огромную фигуру в тёмном проёме, я невольно отступил назад, но спохватился и сделал приглашающий жест.
  Несмотря на свои размеры, брат Гартен ходил почти неслышно. Пока я, ругаясь, снова зажигал свечу, он стоял у дверей и терпеливо ждал. Когда комната задрожала в неровном свете, лекарь шумно вздохнул, прошёл к кровати и сел.
  Некоторое время мы сидели молча. Гартен смотрел на меня пристально и по-доброму. От этого взгляда почему-то становилось спокойно. Моё безумие затаилось в присутствии постороннего, и может быть, от этого мне стало легче.
Очевидно устав от молчания, брат лекарь огляделся вокруг и тихо сказал:
-Рассказывай.
-Что рассказывать? – вопрос показался мне глупым, но я задал его для порядку…
-Где болит – Гартен посмотрел на меня в упор.
- Я здоров, брат лекарь… Кажется.
-Вот и мне кажется. И не только мне. Брат Мара очень беспокоится за тебя.
-Это он просил придти?
-Нет. Это я сам пришёл. Он лишь подтвердил, что я увидел всё правильно.
  Мне вдруг стало не по себе. Я отчётливо представил себя на месте допрашиваемого. Безумие внутри чуть шевельнулось – холод пробежал по телу и отозвался тяжестью  где-то в ногах… Я порадовался, что сижу.
Между тем, Гартен продолжал внимательно наблюдать за мной. В какой-то момент он вдруг взял мою руку в свою огромную ладонь, чуть-чуть сжал её и тихо повторил: «Где больно?»
  В ответ я осторожно прикоснулся свободной рукой к груди, словно бы и вправду опасаясь почувствовать боль. Брат лекарь кивнул.
-Не бойся меня, Кир. Я не самый страшный человек в Братстве. Я – лекарь. Я пришёл к тебе сам, меня об этом не просил ни ты, ни кто-то другой. Твой недуг – не тайна – наблюдательными здесь быть умеют. Это – наша работа. Даже если ты не захочешь сейчас рассказать, что тебя мучает, то очень скоро это и так будет известно всем. Безумие, подобное твоему, нельзя скрывать долго. То, что с тобой случилось – не преступление. Мы здесь все живые люди, чтобы о нас не болтали…
Я с удивлением смотрел на брата-лекаря. Глядя на него во время работы нельзя было заподозрить его в умении говорить много и складно. Между тем, мне казалось, что его доброта и спокойствие медленно заполняют собой комнату. И даже свеча перестала дрожать от сквозняка. Я мучался невозможностью начать.
Гартен, подождав некоторое время, спросил:

-Ты когда-нибудь любил по-настоящему?
-Не знаю. Мне кажется, что нет. Почему ты спросил?
-Для порядку. Если бы ты когда-нибудь любил, то сразу бы понял, что с тобой происходит.
-Ты что, хочешь сказать, что я влюбился в подследственную?
-Нет, если не хочешь, я могу этого не говорить. Но факта случившегося это не меняет…
-Но я не люблю Аргенту!
-Откуда ты знаешь, если ты никогда прежде не любил?
Мне нечего было ответить брату лекарю. Смятение, которое царило в моих мыслях и ощущениях раздражало меня, но я ничего не мог поделать. Гартен снова нарушил молчание:
- Я тебя не тороплю, соберись с мыслями… Но, не вздумай отмолчатся сегодня. Некоторые слова надо произнести вслух и, может быть, тогда они утратят над тобой свою власть. Я знаю, что это трудно. Знаю… Но молчать нельзя. Тебе нужно обязательно говорить… - с этими словами брат-лекарь протянул мне жестяную флягу, которую он неожиданно извлёк из широкого рукава. – Выпей два глотка. Больше не надо…
- Я пытаюсь найти слова – голос мой снова стал хриплым, и мне казалось, что каждое слово мне приходиться царапать на камне. Я послушно отхлебнул из протянутой фляги два глотка – питьё оказалось приятным на вкус, и разлилось по телу добрым теплом. Я вздохнул. И снова в воздухе повисло молчание. Весьма не кстати я снова представил себя на месте подследственного. Мне не хотелось говорить, но выбора у меня, похоже, не было. Помучавшись ещё несколько минут, я сказал:
- Птица. У меня внутри тёплая птица. Она щекочет меня своими серыми перьями изнутри и скребёт коготками. Но от того, что она там мне хорошо и беспокойно. И больно, потому что я не могу выпустить её на волю. Нельзя…
  Если быть честным, собственные слова очень удивили меня. Я уже давно не говорил такими словами. И даже не думал. Последний раз это было со мной очень давно – когда на первом курсе я пробовал писать стихи. От этой мысли мне стало не по себе. Впрочем, состояние «не по себе» стало моим привычным…
Гартен сидел молча и смотрел куда-то в угол. Потом, не глядя на меня, он сказал:
- Однажды эта птица станет огненной. И ты больше не сможешь прятать её. Она будет сильнее тебя. От её алых перьев загорится костёр… Но я боюсь, что это будет костёр твоего приговора…
Брат лекарь посмотрел на меня печально, но мне почему-то стало страшно. Очень. Словно прочитав мои мысли, он продолжил:
- Боишься. Ты боишься…и это правильно. Когда человеку не страшно, он может наделать непоправимых глупостей. Впрочем, когда страх берёт над ним верх – тоже. А нужно оставаться на грани – чувствовать страх, но быть сильнее его…
  Я молчал. Мне нужно было обдумать всё произошедшее. Но мысли метались в голове, не желая поддаваться логике. Брат-лекарь поднялся. Мне не хотелось, чтобы он уходил, но и попросить его остаться я тоже не мог. На прощанье Гартен вытащил из другого рукава ещё одну фляжку:
- Пей по глотку. Но не больше. Это успокоит твою душу. Выпей сейчас, и завтра, когда пойдёшь на службу. А вечером я пожалуй снова приду, если ты не против…
  Я взял фляжку и рассеяно кивнул.
  А через четверть часа я спал. Спокойно и без снов.

Comments

Выложи пожалуйста продолжение, ладно?
+1